Глава 1
Случайность в истории человечества не раз и не два меняла расклады так, что никакому планированию не под силу. Влияют случайности и на сущности поменьше – например, на меня. И в прошлой жизни случайности подбрасывали проблем и возможностей (как повезет), и в этой ничего в этом смысле не изменилось.
Воспетые советской киноклассикой «царские палаты», положа руку на сердце, я бы с радостью обменял на хрущевочку о трех-четырех комнатах. Только «апартаментную» часть, разумеется – в Палатах квартирует немало обслуживающих Царя и его государство должностных лиц, которые в хрущевочку не влезут.
Иван Васильевич оказал мне величайшую милость, лично решив провести для меня экскурсию. В том числе – по моему будущему рабочему месту. Я справедлив – узкие, темноватые коридоры, крохотные окна, низенькие дверные проемы (даже мне наклоняться приходилось, чего уж про здоровенного во всех смыслах Государя говорить?) попросту не могли выглядеть иначе: чем больше помещение, тем сложнее его обогреть в нашем трижды неблагополучном климате. Тем не менее…
- Печи твои чудо как хороши, - хвалил меня Иван Васильевич. – Все в копоти было, гарь удушливая стояла, а теперь – гляди как светло да чисто стало!
Побелки на палаты не пожалели.
- И жару столько, что Государыня окошко запирать не велела, - продолжил он. – Сейчас с Астраханью разберемся, вернемся, и возьмусь за перестройку – с этакими печками и попросторнее палаты обогреть можно! Андрей Михайлович себе усадебку перестроил уж, зело лепо. Самым первым перестроил, - улыбка, сопровождавшая последнюю фразу, для меня была совершенно непонятна, да и адресована Иваном Васильевичем себе же самому – какой-то важный вывод сделал.
Андрей Михайлович – князь Курбский. Воевода, один из виднейших бояр на Руси. Входит в «Избранную раду» - узкий круг государевых людей, с которыми Иван Васильевич регулярно совещается. Де-юре такого органа не существует, но де-факто именно он помогает Царю править Русью.
- Здесь – мое сокровище паче злата казанского! Афенарий мой, храм натурной философии. Ключник тайн сих и старший зелейник – мастер Мирон, князь Острожский, - остановившись у двери, Иван Васильевич дождался, пока стоящий здесь дружинник ее откроет и повел меня внутрь. – Данила рассказывал, ты в алхимии подкован?
- Очень слабо подкован, Государь, - честно ответил я, осматриваясь. – Вот Иван мой, в Коломне рожденный, в Италии учился – он да, в алхимии разбирается.
Убери «ал», и получишь суть этого помещения – актуальная времени химическая лаборатория. У меня в поместье по-иному она обустроена была, с прицелом на безопасность работников – то есть с большими окнами, великолепной вентиляцией и спрятанными за стеклами (ух и дорого!) огнями светильников. Ну а здесь…
С потолка свисали пучки трав, они же висели на части стен, десятки полок хранили на себе подписанные в основном на латыни кувшинчики, чашки, горшочки и редкие стеклянные бутылочки. Очаг здесь на печку не заменили – Иван с немцем в свое время немало спорить пытались по поводу «силы огня живого» и печкам противились, но потом смогли принять реальность и признать, что «огнем усмиренным» температуру контролировать легче.
Густой, тяжелый воздух пах горьковатым дымом трав, имел в себе сладкую нотку меда и воска, кислый привкус уксуса и брожения. И что-то еще – тревожащее, металлическое, вызывающее у меня желание сбежать отсюда как можно быстрее. Я помню этот едва уловимый запах, и помню дневной длительности ругать, которая стояла за ним. Свинец и ртуть – одни из самых часто применяемых в классической алхимии материалов. Ох, что ж я раньше об этом не подумал?! Спасибо тебе, случайность – теперь у меня есть возможность сохранить Ивану Васильевичу, его домочадцам и ближникам немного драгоценного здоровья. Если они, конечно, послушают.
Центральный очаг стандартный для алхимических лабораторий. Несколько топок, над одной, на цепях, висит алхимический атанор, этакая печка для медленной варки, над другой – перегонный куб из мутного, закопченного стекла и меди. Рядом, на кованных треножниках, стояли горшки из толстой глины и медные тазики для выпаривания.
Этим высоконаучным и высокотехнологичным (никакой иронии – в эти времена таковым оно и является!) царством заведовал пяток бородатых, богато одетых, но испачканных всяким и частично опаленных бородами, волосами и одеждой мужиков глубоко за тридцать. Старший над ними одет побогаче, и возраст его близится к пятидесяти. При нашем появлении они побросали ступки, поварешки и ложки и поприветствовали Государя земными поклонами.
- Государь, я знаю – мужи сии мудры и опытны в алхимическом ремесле, но даже в лучших университетах Италии, Франции и других просвещенных стран не ведают о том, что свинец и ртуть – страшные для человека яды, - заявил я с чуть менее глубоким поклоном.
Алхимики меня не знали, но кого попало Царь бы к ним не привел, поэтому, справедливо убоявшись обвинений в умышленной потраве самых уважаемых людей страны, перепугались и бросились лицами в грязненький пол. Кроме старшего – у него в силу должности, опыта и уверенности в знаниях нервы оказались покрепче, и его глаза цвета темного янтаря смотрели на нас с Государем уважительно, внимательно, и без малейшей робости:
- Здравствуй, Государь, - поздоровался с начальником. – Светлейший гость из рода древних кесарей, - смог меня идентифицировать. – Добро пожаловать в нашу святыню Природы. В твоих глазах я вижу великий ум, присущий потомкам древнего могущественного рода, но твои слова о ядах… - он сделал паузу и укоризненно покачал головой. – Многие тысячи мудрейших мужей веками постигали тайны алхимии, и никто из них не счел ртуть и свинец ядами.
- Мастер Мирон учился у самых хитрых философов в латинских землях, - пугающе-мягко заметил Иван Васильевич, глядя мне в глаза.
Ничего, у меня есть козыри.
- Самые хитрые философы латинских земель и уважаемый мастер Мирон не смогли дать тебе Греческого огня, бумаги и прочего, Государь.
- Не смогли, - так же мягко подтвердил Царь, посмотрев в этот раз на алхимика.
Спины валяющихся на полу «лаборантов» задрожали, на виске Мирона дернулась жилка, но более ничем он не выказал своего волнения.
- Тайна Греческого огня открывается лишь потомкам кесарей, - быстренько нашел он удобное и логичное с точки зрения феодализма объяснение. – А тайна бумаги, да простит меня светлейший гость, открыта всем, кому предначертано связать с нею жизнь.
На «госте» алхимик сделал едва заметный акцент, как бы показав, что здесь – его хозяйство, а я – чужак. Закончив говорить о бумаге, Мирон решил направить размышления Государя куда ему надо, приблизившись к полке и сняв с нее кувшинчик. Открыв крушечку, он показал нам хранимую в кувшине ртуть:
- Ядом али лекарством станет то или иное определяется дозой и приготовлением, - вежливо, но с отчетливым самодовольством принялся читать лекцию. - Solvens et coagulans! – ввернул латынь для солидности. – Растворяющее и сгущающее! Ртуть – душа металлов, начало жидкое, летучее, мужское. В алхимическом браке с серой, началом горючим, женским, она рождает киноварь. А в искусных руках, через возгонку и очистку, она теряет грубую ядовитость, открывая свою целительную суть. То, что убивает в одном обличье, в другом — животворит. Разве вино, потребленное без меры, не яд? А в меру — не лекарство для духа и крови?
Он поставил кувшин на полку, сделал пару шагов и взял с другой кусок свинца:
- Доктрина подобия, - многозначительно начал вторую часть. – Saturnus, свинец, металл холодный, свойством впитывания обладающий. Он притягивает к себе болезнь и заключает ее в твою тяжелую природу, не давая расползтись. Это – страж, стена каменная супротив хворей телесных.
Он вернул свинец на место и перебрался к шкафу с книгами:
- Мне неведомы глубины тех тайн, что открыты потомку великих кесарей, - вежливо кивнул мне. – Но в трудах Авиценны… - повел пальцами по корешкам книг. – Разеса, великого Парацельса и многих иных, предписываются сии металлы. Они – орудия Господа, данные нам, грешным, для врачевания. Отрицать их – значит отрицать вековую мудрость, скрепленную опытом поколений. Могу ли я дерзнуть и попросить светлейшего гостя открыть имена тех мудрецов, чьи труды были сочтены достойными для обучения потомка великих Палеологов?
Ивана Васильевича – да и меня, чего уж там – перформанс Мирона впечатлил. Реально качественный, владеющий искусством риторики, артистизмом и нешуточными знаниями специалист. Средневековый специалист. А еще в его голосе не было и капельки пренебрежения или желания меня оскорбить, лишь уверенность охраняющего свои святыни жреца.
Государь не спешил с выводами и смотрел на меня в ожидании дальнейших аргументов.
- Немец Альфред Шток пожертвовал собственной жизнью ради того, чтобы открыть людям вред ртути, - ответил я. – Отравившись ею, сей мудрец описал последствия отравления, но, к сожалению, слишком много уважаемых ученых мужей десятилетиями практиковали лечение ртутью, и посему сделали всё, чтобы жертва Альфреда Штока осталась безвестной, - посмотрел в глаза Ивану Васильевичу. – В словах мастера Мирона – мудрость алхимиков и великих целителей прошлого и настоящего, но постичь все установленные Господом нашим законы бытия способен только сам Господь. При всем величии Авиценны, Парацельса и прочих, они всего лишь люди, а значит могли ошибаться.
- Как и упомянутый тобой немец Альфред Шток, - заметил алхимик.
- Ты прав, мастер, - с улыбкой кивнул я в ответ. – Альфред Шток – человек, но плоды его изысканий легко проверить. В отличие от книжных мудростей, сама природа, повинуясь определенным для нее Господам законам, способна указать на людские ошибки. Словами истину установить здесь мы не сможем, Государь, - склонил я голову перед Иваном. – Прошу у тебя дозволения провести опыт.
- Какой же? – мелькнул любопытством в глазах Царь.
- Возьмем двух щенков из одной своры, равных по силе и бодрости братьев. Одного будем мазать мазью со ртутью по рецептам уважаемого мастера Мирона, другого – мазью той же, но безо ртути. И будем наблюдать, какой из щенков останется бодр, ясен оком, жрать будет с аппетитом, а какой зачахнет, будет дрожать и страдать желудочными хворями. Так же и со свинцом: возьмем двух иных равных по бодрости щенков, и одного будем кормить и поить из мисок свинцовых, да из емкостей же свинцовых воду для него и черпать, а второго кормить да поить тем же, но с дерева, глины, серебра либо иной посуды, главное – не свинцовой.
- Как грубо! – возмутился Мирон. – Как… как… Просто! – от возмущения не сразу подобрал нужное слово. – Щенки, мазь… - всплеснул руками. – Алхимия – тончайшее искусство приращений, символизма и веры в конечное очищение вещества! Душа металла…
Вся суть горе-ученых: авторитет затмевает глаза, ошибку признать сильно не хочется, и так по всему миру – очень много карьер какое-нибудь даже небольшое, но идущее вразрез с предыдущими наработками открытие рушит. Хорошо, что таких случаев к моим временам осталось не шибко много – колоссальные научные комплексы во всех заинтересованных в них странах позволили худо-бедно минимизировать слепое следование доктрине, тупо создав большую конкуренцию среди научных кадров.
Терпеливо дослушав полный экспрессии монолог Мирона, я пожал плечами:
- Не по книгам, а по делам. В простоте правда, в очевидности – истина. Мастер Мирон – мудрый человек, но мудрость его книжная, многими книжными философами выработанная без желания посмотреть на бренную реальность.
- Не будет вреда от опыта сего, ежели щенку мазь ртутная на пользу пойдет, - вынес вердикт Государь, придавив алхимика взглядом. – Готовься гостей принимать, Мирон, приглядят, дабы мазь свою ртутную коей колени мои мажешь, ты сварил ту же, что и всегда.
Уверенный в своих знаниях и книгах алхимик полыхнул оскорбленной гордостью на лице и склонил голову:
- Буди по воле твоей, Государь!

Поделится в соц.сетях