Глава 1. С прибытием, Мистер Поттер.
Тисовая улица плавилась от зноя. Воздух над асфальтом дрожал, а жители прятались в своих домах.
— Мальчишка! — Тетя Петуния высунулась из окна, и её голос полоснул по ушам, как битое стекло. — Уже полдень, а ты еще и половины дорожки не подмел! Неблагодарный бездельник! Давай заканчивай, иначе останешься без обеда!
Гарри стоял на раскаленном бетоне с метлой в руках. Он не поднял глаз. Зачем? Он и так знал, как выглядит её лицо — перекошенное, злое, вечно недовольное. Если на каждый её выкрик поднимать голову, к вечеру шея отвалится. Слишком много чести.
Он провел метлой по плитке. Один раз. Медленно. Камешки с тихим шорохом отлетели в сторону. Ощущение взгляда из окна, которое он научился чувствовать чуть ли не спиной — пропало. Зато появился новый взгляд, даже несколько, из-за угла.
— Эй, урод! — Это был Дадли с приятелями. Они быстро приблизились. Дадли толкнул Гарри плечом, надеясь на драку, на слезы, ну или хотя бы на то, что тот уронит метлу.
Гарри просто качнулся в сторону, пропуская удар мимо. Его тело само знало, как уйти с линии атаки, не потратив ни одной лишней единицы энергии. Никакого гнева. Никакого «как ты смеешь». Гнев — это дорого. От гнева в жилах будто закипает масло, а потом вокруг начинают лопаться лампочки.
— Мама правду говорит, ты совсем никчемный, — Дадли сплюнул на чистую плитку. — Лентяй.
Гарри посмотрел на плевок, потом на кузена. В голове щелкнул невидимый счетчик: «Если я сейчас отвечу — он замахнется. Если завяжется драка — прибежит дядя Вернон. Если прибежит Вернон — меня запрут на пару дней в чулане без еды. Итог: куча шума, боль и пустой желудок».
— Ага, — коротко ответил Гарри. Его голос был таким же плоским, как эта дорожка.
Дадли, не дождавшись реакции, поплелся дальше, ворча что-то про подкидышей.
Гарри снова взялся за метлу. Дурсли называли его лентяем, и он с удовольствием носил это имя. Пока они считали его никчемным и медлительным, они оставляли его в покое. Быть «нормальным» в этом доме значило орать, суетиться и портить воздух. Гарри выбрал быть ленивым.
Это была его личная тишина. Его способ не дать тому странному пламени, что горело где-то глубоко внутри, вырваться наружу и превратить этот душный пригород в пепел.
Он просто подметал. Одно движение в минуту. Этого достаточно.
***
На Тисовой улице Гарри быстро выучил урок: если сделаешь дело быстро, тебе тут же подсунут новое. Вымыл пол? Теперь мой посуду. Вымыл посуду? Вот тебе еще задача.
Чтобы это прекратить, Гарри решил стать «худшим помощником в мире». Он не спорил, он просто делал всё невыносимо медленно. Там, где тетя Петунья справлялась за пять минут, Гарри возил тряпкой целый час. Он специально «забывал» пятна на тарелках и путал чистые ложки с грязными.
Когда его, наконец, прогоняли в чулан, Гарри был счастлив. Пускай считают его лентяем и растяпой — зато у него появилось свободное время.
Впоследствии Гарри начал прикидываться непроходимо тупым в тех делах, которые были ему неприятны. На кухне он «забывал» посолить суп или пережигал тосты. В саду он устроил настоящий спектакль, «случайно» калеча кусты роз, пока тетя в ярости не запретила ему даже прикасаться к секатору. При стирке он «перепутал» температурный режим, превратив огромные джемперы Дадли в одежду для гномов, после чего был навсегда отстранен от управления стиральной машиной.
Единственным исключением была картошка: от этого поручения никак не удавалось отвертеться, поэтому её Гарри чистил со скоростью молнии, лишь бы пальцы не успели размокнуть и стать сморщенными.
Гарри оставил за собой лишь самый простой минимум работ, научившись виртуозно соскакивать с любых дел.
Вторым щитом Гарри стал страх Дурслей перед «ненормальностью». Он давно заметил: когда он злится или напуган, вокруг случаются странные вещи, и Дурсли боятся этого до икоты.
Однажды, когда дядя Вернон замахнулся на него ремнем, в коридоре бешено замигала лампочка. Гарри не сжался, а наоборот — замер и уставился на свет с таким видом, будто он сам им управляет. Дядя Вернон побледнел, посерел и... опустил руку. С того дня постепенно крики сменились угрюмым шипением, а побои и вовсе исчезли.
Теперь Дурсли наказывали его только одним способом — чуланом и голодом. Но Гарри был к этому готов. В углу под досками его всегда ждали заранее припрятанные бутылки с водой и запас сухарей. Сидеть в тишине, похрустывая хлебом, было гораздо приятнее, чем подстригать розы на жаре. Голодовка превратилась в его личный отпуск.
Единственной большой проблемой в жизни Поттера оставался Дадли. Дадли был слишком туп и испорчен.
Сначала Гарри попытался применить тактику «подстав». Гарри надеялся, что если Дурсли начнут его наказывать, то он отстанет от Гарри. Это было большой ошибкой. Для Вернона и Петуньи их «Дадличек» был святым. Дадли быстро раскусил эти попытки и озлобился, начав подставлять Гарри в ответ. И конечно, Дурсли верили только своему сыну.
Тогда Поттер сменил тактику. Он уже понял, что Дурслей до смерти пугает «ненормальность». Гарри стал провоцировать Дадли на драку и сам разгонял свои эмоции, чтобы возникала какая-нибудь «чертовщина». Теперь когда Вернон видел, как сын замахивается на племянника, а в этот момент в комнате вдруг лопается стакан, в его глазах читался первобытный ужас.
Дома это сработало: воцарился вооруженный нейтралитет. Дадли перестал ябедничать, потому что знал — если накажут Гарри, «прилетит» и ему самому. Поттера всё равно запирали в чулане «на всякий случай», но хотя бы подставы прекратились.
Однако эта тактика теряла свою эффективность, стоило лишь Гарри выйти из дома. На улице игра «Загони Поттера» вспыхнула с новой силой, став ожесточеннее и регулярнее. Взрослые соседи не видели в этом ничего плохого — Петунья годами распускала слухи, что Гарри растет никчемным хулиганом, который так и норовит исподтишка ударить своего «доброго и ранимого» брата. Просить помощи было не у кого.
Для Гарри не осталось безопасных маршрутов. Банда Дадли ловила его везде: по дороге в школу, у входа в магазин, за углом библиотеки. Дадли прекрасно знал расписание Гарри и устраивал загонную охоту.
Весовые категории были слишком разными: против туши Дадли и его верных дружков у тщедушного Гарри не было шансов в открытом бою. Дадли наслаждался властью, не понимая, что загоняет в угол зверя, который умеет думать.
Поттер понял: раз он не может быть сильнее, он должен стать слишком «дорогим» удовольствием. Пришло время задействовать мозг.
Гарри разработал операцию: «Бешеный Барсук»
Теперь он сам выбирал место для стычки — какой-нибудь укромный тупик, куда его якобы «загоняли». Там Гарри превращался в дикого зверька. Он сражался ровно минуту, вкладывая в удары всю злость и силы своего худого тела: он метил в самые больные места, царапался и кусался. А когда силы заканчивались, он просто сворачивался калачиком, прятал лицо и замолкал.
Ни вскриков, ни просьб о пощаде, ни единой слезинки.
В итоге дружкам Дадли это надоело. Бить того, кто не умоляет остановиться, — скучно. А получать в ответ болезненные тычки и укусы — неприятно. Дети ленивы в своей жестокости, им нужно зрелище, а Гарри перестал его давать.
После десятка таких «грязных» драк у банды выработался рефлекс: свяжешься с Поттером — сам огребёшь и удовольствия не получишь. Охота на улицах прекратилась. Это была сложная победа, потребовавшая изрядного объема терпения и синяков.
К одиннадцати годам Гарри в совершенстве овладел искусством выживания в доме Дурслей. Он выработал систему тактик, позволявших справляться с большинством проблем еще до их возникновения.
«Щит лени» сросся с ним настолько, что стал единственной призмой, через которую он смотрел на мир, а скудное питание и вечное чувство голода научили его предельной энергоэффективности.
Из этого вырос перфекционизм особого толка — не эстетический, когда «всё должно быть идеально», а сугубо утилитарный. Чтобы меньше работать руками, он больше работал головой.
Гарри превратился в мастера избирательной дееспособности.
***
Утро началось с истерики. Подарков оказалось «только тридцать шесть, а в прошлом году было тридцать семь», и хоть Петуния с Верноном уже пообещали зоопарк и Пирса в придачу, Дадли ревел, требуя «ещё что‑нибудь».
— Хочу, чтобы этот урод тащил мои вещи! — наконец выкрикнул он, всхлипывая. — И пусть смотрит, как нормальные люди отдыхают!
Петунья всплеснула руками:
— Драгоценный, ну зачем тебе этот… этот…
Но Вернон уже прикидывал. Ему совсем не улыбалось оставлять Гарри одного дома после недавних «неполадок с электричеством». А миссис Фигг, к его ярости, сегодня отказалась — «дела у неё». Какие, к чёрту, дела у этой старухи? Раньше брала мальчишку без разговоров, и сегодня могла бы. Странная она, всегда была странной. И кошки её эти.
— Пусть идёт, — буркнул он. — Носильщик нам обойдётся бесплатно. Только, — он ткнул пальцем в сторону чулана, — ни слова. Ни шага в сторону. Сделает что‑нибудь странное — останется без еды до конца лета.
Гарри, выслушав вердикт, только кивнул. В этом доме его жизнь состояла из чужих капризов. Умение извлекать из них пользу он довёл до автоматизма.
***
Гарри всё же оказался в зоопарке. Мальчик сгибался под тяжестью необъятного портфеля, набитого провизией, которую тетя Петунья сочла критически важной для выживания своего «малыша» вдали от холодильника. Пять литров приторной газировки и гигантский домашний пирог, способный накормить небольшую армию.
Вокруг Дурслей царил хаос. Вернон прокладывал путь сквозь толпу, словно ледокол, а Петунья безостановочно кудахтала, отирая салфеткой потное лицо сына. Сам же Дадли в компании своего приятеля-громилы вел себя как капризный падишах: у каждого вольера он орал дурным голосом, требуя, чтобы животные немедленно проснулись и начали его развлекать.
Апогеем несправедливости стал привал у киоска с мороженым. Пока Дадли и его друг, чавкая, уничтожали огромные шоколадные рожки, купленные заботливыми родителями, Гарри остался ни с чем, привычно делая вид, что его это не волнует.
И все же, несмотря на ноющую спину и роль бесправного слуги, в душе Гарри расцветало робкое счастье. Вылазки в большой мир были для него редчайшим событием. Поэтому, когда Дадли — этот юный левиафан — останавливался, чтобы перевести дух (а его выносливости хватало ненадолго), Гарри использовал эти паузы с двойной пользой: он не просто отдыхал, но и с жадным восторгом разглядывал диковинных зверей, ловя каждое мгновение своей украденной свободы.
Гарри устало прижался лбом к прохладному стеклу огромного террариума. Внутри, купаясь в искусственном тепле ламп, неподвижными кольцами лежал гигантский удав.
— Везет же тебе, — с неподдельной завистью выдохнул мальчик. — Валяешься тут целыми днями, сам себе хозяин. Никакой тебе школы, никаких нотаций, ни швабры, ни тряпки. Еда сама падает в рот. Просто королевская жизнь... если закрыть глаза на идиотов вроде Дадли, которые вечно норовят постучать по стеклу.
Внезапно змеиные веки дрогнули. Глаза-бусинки распахнулись, и массивная голова начала медленно, гипнотически подниматься, пока не замерла прямо напротив лица Гарри.
А затем змея кивнула.
Гарри замер, не веря своим глазам, но тут из пасти рептилии вырвалось тихое, свистящее шипение. Однако вместо бессмысленного звука в голове Гарри отчетливо сложились слова:
— И не говори-с... Эти двуногие утомляют-с.
Гарри отшатнулся было, но любопытство пересилило страх. Он понимал её! Смысл слов вливался в сознание так же естественно, как родная речь. В голове тут же вихрем пронеслась шальная, восторженная мысль: неужели это особый дар? Может быть, он способен поболтать с соседской дворнягой или обсудить экономику с белками?
Словно прочитав его мысли, удав снова зашипел, но теперь в его голосе звучали нотки горделивого превосходства:
— Не обольщайся, детеныш-с. Это благородное наречие доступно лишь нам, змеям-с.
Осознание того, что эта внушительная, смертоносная тварь не просто разумна, но и высокомерно презирает толпу зевак, вызвало у Гарри широкую, заговорщицкую улыбку. Он снова прильнул к стеклу, напрочь забыв об окружающем мире, и продолжил шептаться со своим новым, чешуйчатым другом, обсуждая тяготы жизни в неволе. Он и сам не заметил, как перешел на язык змей.
Идиллию разрушил Дадли. Его маленькие злобные глазки, словно радары, засекли на лице кузена непозволительную эмоцию — радость. Этого Дадли стерпеть не мог.
— Эй, вы только гляньте! — заорал он, привлекая внимание всей толпы. — Этот ненормальный говорит со змеями!
Последовал грубый, тяжеловесный тычок в ребра, и Гарри, не удержав равновесия, больно приложился об бетонный пол. Внутри него вспыхнула ярость — горячая, неконтролируемая. В этот самый миг воздух словно наэлектризовался, и толстое стекло вольера исчезло. Исчезло всего на пару секунд, но этого хватило с лихвой. Дадли, навалившийся на невидимую теперь преграду всем своим весом, с оглушительным плеском рухнул прямо в бассейн к удаву.
Питон, к удивлению Гарри, даже не подумал атаковать незваного гостя. Он лишь опустил голову и посмотрел на барахтающегося в луже толстяка с выражением глубочайшей, вселенской скорби на чешуйчатой морде. Казалось, змей безмолвно вопрошал небеса: «За что мне всё это?».
В поднявшейся суматохе, пока Дурсли с воплями пытались выудить своего драгоценного сына, Гарри успел шепнуть змею быстрые извинения.
— Не переживай, детеныш-с двуногих-с, — флегматично прошипел тот в ответ. — Теперь меня переведут-с в подсобку, пока будут-с чинить этот-с аквариум. Хоть отдохну-с в тишине.
Гарри с восхищением посмотрел на мудрую рептилию. Такое величественное спокойствие посреди полного хаоса поразило его до глубины души. «Вот у кого надо учиться выдержке», — подумал мальчик, твердо решив перенять у своего нового знакомого этот дзен-пофигизм.
***
Для Дурслей визиты Гарри к соседке были лишь вопросом логистики: когда они уезжали развлекаться, «мальчишку» нужно было куда-то сдать на хранение. Они и не подозревали, что для самого Гарри, чьей второй натурой и главной жизненной философией стала священная лень, дом миссис Фигг превратился в настоящий санаторий.
Старуха была восхитительно безумна. Её жилище, пропитанное вечным духом вареной капусты, жило по законам, которые Гарри ценил превыше всего: здесь от него требовалось абсолютное, тотальное бездействие.
Пока миссис Фигг, шаркая в стоптанных тапках, заводила свою привычную шарманку, Гарри с чистой совестью переходил в режим энергосбережения. Старуха напоминала сломанный проигрыватель: её байки ходили по замкнутому, до боли знакомому кругу. Едва завершался эпос о том, как Тибблс загнал на дерево почтальона, тут же начиналась ода невероятной пушистости Снежка, чтобы через пять минут плавно перетечь обратно к героическому Тибблсу.
Впрочем, у этого «дня сурка» был один жирнейший плюс, который Гарри ценил превыше всего. Убаюканная собственным монотонным бубнежом, миссис Фигг имела обыкновение стремительно отключаться. Ещё секунду назад она с энтузиазмом тыкала узловатым пальцем в фотографию на стене, а в следующее мгновение уже мирно похрапывала, уронив голову на грудь прямо в своём продавленном кресле. Для Гарри эти моменты внезапного сна были лучшей частью визита: никаких кивков, никакой вежливости — только чистая, концентрированная лень в тишине.
Гарри с радостью плюхался в кресло и замирал, позволяя Мистеру Лапке, Хохолку и прочей шерстяной братии использовать себя в качестве мягкой мебели. Это было идеально: минимум движений, максимум комфорта. Единственным трудом, омрачавшим эту идиллию, была необходимость иногда насыпать корм в миски или лениво вычесывать питомцев.
Глядя на вальяжно развалившихся котов, которым даже не нужно было держать ложку, чтобы поесть, Гарри испытывал глубокое, почти родственное чувство зависти. Быть гостем у миссис Фигг было прекрасно, но быть котом у миссис Фигг — вот она, недостижимая вершина эволюции лени.
***
Странности начали просачиваться в обыденную жизнь Тисовой улицы за пару дней до дня рождения Гарри. Поначалу это были едва заметные трещины в привычном укладе, но именно с того утра реальность, казалось, окончательно дала течь.
— Сходи за почтой, Дадли, — бросил дядя Вернон, не выглядывая из‑за утренней газеты.
— Пусть Гарри сходит, — заныл Дадли.
— Гарри, принеси почту, — скомандовал Вернон.
Гарри медленно опустил вилку. Он мгновенно просканировал обстановку, оценивая уровень угрозы. Дядя был расслаблен, сыт и ленив. Идеальный момент для маленькой диверсии.
Он не сказал ни «да», ни «нет». Просто спокойно поднял тост, откусил ещё кусок и продолжил жевать, глядя куда‑то мимо Вернона, словно приказ относился к кому‑то другому.
Он чувствовал на себе тяжёлый, недовольный взгляд, но методично ел дальше, демонстративно игнорируя ожидание. Это был всего лишь один из отработанных приёмов ничего не делать: не спорить, не отказываться — просто так затягивать момент, что заставить его выполнить поручение становилось дороже и утомительнее, чем сделать всё самому.
Вернон опустил газету, сверля племянника тяжелым взглядом. Гарри невозмутимо жевал, всем своим видом демонстрируя покорность, отложенную на неопределенный срок. В воздухе повисла немая дуэль двух лентяев. Вернон взвесил «за» и «против»: ждать, пока паршивец дожует, было невыносимо, а устраивать скандал — утомительно.
— Петунья, — проворковал этот массивный монумент лени, переключая регистр на приторно-сладкий и поворачиваясь к жене. — Дорогая, ты не принесешь почту? А то эти двое, кажется, слишком заняты пищеварением.
Гарри едва слышно выдохнул, спешно маскируя тень победной улыбки очередным куском тоста. Он вернулся к трапезе с чувством глубокого профессионального удовлетворения. Мир заблуждался, считая лень уделом пассивных натур; на самом деле, качественное уклонение от обязанностей требовало стратегического мышления, тонкого расчета и немалых усилий для поддержания репутации безнадежного лоботряса.
Впрочем, вселенная в то утро приготовила для него изощренную шутку. Если бы Гарри хоть на долю секунды мог предположить, что именно лежит на коврике в прихожей между счетом за электричество и рекламным буклетом, вся его хваленая стратегия рассыпалась бы в прах, и он сам помчался бы к двери быстрее ветра.
***
Последующие дни на Тисовой улице превратились в сюрреалистичную хронику осадного положения. Вопреки жалким попыткам Вернона забаррикадировать реальность, поток нежданной корреспонденции не просто не иссяк — он превратился в стихийное бедствие.
Дом атаковали не только конверты, лезущие из всех щелей, но и их пернатые курьеры. Совы были повсюду. И если поначалу это казалось забавным, то очень скоро Гарри возненавидел этих птиц лютой ненавистью. Причина была прозаична и эгоистична: птицы, не стесняясь, гадили где попало. Глядя на загаженный забор и побелевшие от помета карнизы и окна, Гарри с ужасом понимал: оттирать всё это придется именно ему. Перспектива генеральной уборки пугала его куда больше, чем вопли дяди.
А воплей хватало. Петунья упражнялась в ультразвуковом визге, Вернон извергал проклятия, а Дадли безуспешно пытался втиснуть свои габариты под журнальный столик, явно не рассчитанный на укрытие туши такого размера.
В этом хаосе Гарри всё же улучил момент и выхватил один из конвертов. Текст гласил, что его ждут в Школе Чародейства и Волшебства. Первой реакцией был скепсис: «Бред сумасшедшего». Но стоило ему оглядеться по сторонам — на летающие письма, беснующихся сов и дядю, выдирающего остатки усов, — как пазл сложился. Обыденная логика тут явно вышла в окно. Магия была единственным разумным объяснением творящегося абсурда.
Осознав это, Гарри принял стратегическое решение: не делать ровным счетом ничего. Зачем напрягаться, ловить письма? Волшебники явно взялись за дело всерьез, и раз они так настойчивы, то рано или поздно добьются своего. Куда приятнее (и энергоэффективнее) было сидеть в сторонке с невинным видом, наблюдая, как рушится психика Дурслей.
Апогеем дядиного безумия стал экстренный план эвакуации. Вернон, окончательно слетевший с катушек, потащил семейство на край света. Бесконечная поездка в машине сменилась чем-то совсем уж неожиданным: переправой на шаткой весельной лодке.
Гарри угрюмо кутался в тонкую куртку, глядя на свинцовые волны, и... На маяк! Они серьезно поперлись на старый, продуваемый всеми ветрами маяк посреди моря, просто чтобы не получать почту. Когда лодка уткнулась в камни, и на землю опустились сырые, промозглые сумерки, Гарри мог думать лишь об одном: насколько же сильно дядя Вернон боится магии, если готов добровольно променять уютный диван на эту мокрую скалу.

Поделится в соц.сетях